Новости о нас

Ина Вуткарев: «Да, ты делаешь очень мало для всей системы, для статистики, но в то же время ты многое делаешь для жизни людей».

By Март 9, 2020 No Comments

Подходящий человек в подходящем месте — это то, что лучше всего описывает Ину Вуткарёв, руководительницу Отдела Деятельности для людей, находящихся в конфликте с законом в O.А. «Позитивная Инициатива», Республика МолдоваТо, что описывает эту храбрую женщину с чрезвычайно острым чувством справедливости, — это уверенность в том, что ее деятельность имеет смысл, хотя иногда ее работа скорее напоминает воплощение в реальную жизнь пути Дон Кихота в борьбe с ветряными мельницами. Ина, однако, продолжает верить. По крайней мере, в то, что каждый человек, независимо от своего прошлого, имеет право на лучшую жизнь.

— Ина, давай начнем с… начала. Как Ина Вуткарев, 32-летняя женщина, попала на работу в пенитенциарной системе и вообще проводт много времени за тюремными стенами, полностью посвящая себя работе?

С детства меня привлекал механизм функционирования криминального разума. Это был период 90-х годов, когда было много разговоров о пенитенциарных учреждениях, преступниках, бандитизме. В то время эта тема активно продвигалась — по телевидению, через кино, и я, будучи ребенком, смотрела, мне было любопытно. Помню, меня очень впечатлил фильм о преступнике, где также присутствовал персонаж-психолог, который работал с этим преступником и помог ему осознать и принять свою вину. Тогда я поняла, что мне тоже хотелось бы иметь такую ​​возможность, работать с людьми, чтобы они могли принять реальность, в которой они находятся, и могли изменить ее, если это возможно, и даже если они расплачиваются за вину, чтобы расплачивались правильно, чтобы это имело смысл — и для общества, и для их жертв, для всех. В результате я решила продолжить свое образование в области психологии, а затем продолжить эту сферу деятельности. Сначала я занималась общей психологией, как и все, затем клинической психологией. Я была достаточно далека от тюремной психологии или криминологии, но после университета я нашла обьявление о вакансии в центре реинтеграции для заключенных. И вот так 12 лет назад я начала ходить по тюрьмам.

— В нашем обществе есть определенные ожидания от женщин. Например, родители хотят определенной жизни для своих дочерей, определенного будущего, которое редко соприкасается с тяжелой жизнью пенитенциарных учреждений. Как было в твоей семье?

Мои родители есть и всегда были очень толерантными. Они открыты в этом отношении. Они всегда показывали мне такую ​​модель поведения. Что, на самом деле, людям, которые делают ошибки в жизни, нужно помогать, поддерживать. У нас есть сосед, бывший заключенный, которого нанял папа. Это часть нашей семейной культуры, в этом нет ничего странного, там такие же люди, как и здесь. У меня никогда не было такого отношения, что это не мое, что я не должна там работать, потому что не знаю, что… Моя семья не была против моего выбора, никто не видел никаких проблем, и, вероятно, ни я не видела, потому что именно так была воспитана.

— Как ты познакомилась с жизнью в тюрьме?

Первый раз я поехала в Руску, в женскую тюрьму. Я отвезла детей к их матерям, которые находились в заключении. В школах-интернатах я нашла около 20 детей, которые не видели своих матерей уже 5, 7 лет. Этих бедных детей будто обидела судьба, я собрала их и отвезла в тюрьму. Они обнимались и плакали, а я плакала в углу, рыдала неимоверно. Тогда я подумала, что не смогу там работать, это было слишком эмоционально, мне было очень трудно преодолеть эти переживания, мысли, как больно родителю не видеть своих детей и, вообще, все разлуки, потеря свободы … Затем я начала работать с пенитенциарием №.4 — Крикова, мужской тюрьмой. Специфика была уже немного другой.

— Что ты делала в пенитенциарном учреждении в Крикова?

Я занималась психологическим консультированием, социальным направлением после освобождения, я помогала им на разных этапах их жизни, проводила тренинги по изменению поведения.

— Каким было отношение заключённых к тебе, когда ты — молодая специалистка? Доверяли ли они тебе? И вообще, как ты позиционировала себя как профессионалку в таких условиях?

Первое послание, которое посылают заключенные, это своего рода флирт и такое отношение: «Ну, прожила ты три тяжёлых года и пришла учить нас», но потом, как и другие люди, они реагируют на искренние вещи — интерес помочь им, поддержать их, не судить их, принять их безоговорочно, быть рядом с ними, когда они испытывают трудности, понимать их. Проходило какое-то время, и они понимали, что на самом деле этому человеку есть что предложить, хотя у меня не было опыта, я мало что знала об их мире и их жизни, но я искренне хотела им помочь, и это заставляло их перебороть недоверие ко мне как к женщине и молодой специалистке.

— Как ты работала с заключенными? Что значит психологическое консультирование для заключенных?

На самом деле, они были включены в программу изменения поведения. Они приходили на групповые встречи, которые длились около трех месяцев. Мы встречались и работали еженедельно. Это была очень хорошая программа, разработанная нашими коллегами в Румынии, по снижению преступного поведения. Соответственно, ребята были включены в эту программу и могли пользоваться другими услугами, такими как консультирование по различным вопросам. Большинство обращалисьпо поводупереживаний, связанными с их семьями, потерей смысла, стрессом, связанным с началом содержания под стражей в тюрьме или освобождением. Иногда они просто приходили, чтобы рассказать об определенной ситуации, с которой они не согласны, рассказать об определенных состояниях, о которых они не могли говорить с другими заключенными или администрацией тюрьмы. Многие заключенные обращались за социальной поддержкой — им нужна была помощь в оформлении документов, помощь после освобождения, помощь в поиске работы. Я не просто занималась с ними психологией, я была кураторкой, консультанткой. Я разбирала все проблемы, которые появились во время заключения.

— Твоя работа в тюрьме влияла на твою жизнь за ее стенами? Тебе потребовалось много времени, чтобы адаптироваться или ты легко внедрилась в эту систему?

Первое время я ​​плакала много и часто. При каждой истории, каждой ситуации. Потому что на твоих глазах разворачивается очень много драм, и ты видишь, что мир — это очень небезопасное место, и многие вещи неправильны, несправедливы, и в то же время ты понимаешь, что ничего не можешь сделать, чтобы что-то изменить. Затем наступил период, когда я стала очень эмоционально окаменевшей. «Хорошо, у тебя есть проблемы. И что? У всех они есть. Ты не пуп земли». Но со временем я выучила некоторые механизмы, чтобы сохранить свою человечность и быть восприимчивой к боли другого человека, но в то же время, не зависеть от ситуации, не брать на себя больше, чем мне по силам, не становится Богом, который совершит правосудие для всех. Со временем приходит профессионализм, когда ты учишься различать вещи, которые ты можешь изменить, и вещи, которые ты не можешь изменить. Я научилась этому, работая с людьми, и теперь, в свою очередь, учу этому людей. Мир несправедлив, но ты можешь многое сделать в этом мире, но не все. Надо научиться понимать эти ограничения.

— Повлиял ли тот факт, что ты столько лет общалась с людьми, находящимися под стражей, на твой характер?

Да. Очень сильно. Много раз я осознавала, что в нормальном мире, в реальном мире все проблемы, с которыми сталкиваются люди, все ситуации, через которые они проходят, я считаю менее важными. Вот, например, если ко мне придет бенефициар или потенциальный клиент из обычных людей с обычными проблемами, мне они покажутся незначительными по сравнению с другими жизненными ситуациями, в которых находятся другие люди. Постоянный контакт с человеческими страданиями и болью, доведенной до крайности, делает тебя очень жестким к обычным вещам, и ты больше не воспринимаешь нормальную жизнь как важную. «Да, у вас есть проблемы, но вы не знаете, какие проблемы есть у людей там», вот так. Я сталкиваюсь с тем, что мне очень трудно общаться с людьми, которые имеют гораздо более земные, более нормальные интересы. Это довольно болезненно для меня, потому что я не вкладывала в эту часть личности, я много посвятила работе. Но сейчас я работаю над этим.

— Ты когда-нибудь чувствовала, что у заключенных было другое поведение с тобой, потому что ты женщина? Была ли когда-нибудь разница в отношении — возможно, они уважали тебя больше только потому, что ты женщина, или, наоборот, они проявляли к тебе меньшее уважения, почему ты женщина?

Больше эмоционального тепла я получаю от женщин, находящихся в заключении, и тот факт, что я женщина делает меня ближе к ним. У них есть свободное, естественное отношение в моем присутствии. Я чувствую их доверие. Со стороны заключенных мужчин я чувствую уважение и отношение, основанное на том факте, что между нами есть гендерное различие, и у всех есть сестры, матери, жёны, которых они уважают и любят, но были ситуации, когда тот факт, что я женщина никак не повлиял и, если человек хотел выразить свое мнение, независимо от того, кто я, какая я, они это делали.

— Какая ситуация в твоей карьере в пенитенциарной системе тебя особенно коснулась?

Меня очень впечатляют люди, которые, независимо от ситуации, могут сохранить свое человеческое достоинство. Для меня это критерий бесценной душевной силы. Моими героями всегда были люди, которые не потерялись. Например, Нельсон Мандела. Я не знаю, смогла бы я так. Такие истории вдохновляют меня. У меня когда-то был случай … Молодой человек, будучи заключенным, работавший в тюрьме, накапливал заработную плату на свой личный счет. Однажды он написал письмо в организацию, работающую с детьми с ограниченными возможностями. Организация, в свою очередь, связалась со мной, я однажды работала с ними, и они сказали мне, что у них есть ситуация, и они не знают, как на нее реагировать, легально ли это вообще. Потом я узнала, что этот заключенный написал им, что хочет пожертвовать деньги. В результате я связала их, тем временем объяснив им, что заключенные имеют право делать пожертвования, что они работают и имеют зарплату. Затем организация пригласила заключенных нанести им визит, что и произошло в ближайшем времени. Для меня этот случай имел большое значение. В пенитенциарных учреждениях люди чаще всего потребляют, и когда они предлагают, и предлагают безкорыстно, это очень эмоционально.

— Были ли у тебя ситуации, когда ты думала о прекращении деятельности в тюрьмах?

Очень часто. Вероятно, существуют такие кризисные периоды в профессиональной жизни любого человека — когда изматываешься, когда ты устаёшь, когда ты понимаешь, что делаешь очень мало в отношении существующих проблем, и понимаешь, насколько незначительны твои постоянные усилия и, фактически, весь смысл, вся миссия твоей жизни сводится к очень небольшому изменению, как если строить дом всю свою жизнь, который постоянно разрушался бы, и это довольно травматично. Но в то же время, если пытаться измерить это в чем-то другом — да, ты делаешь очень мало для всей системы, для статистики, но в то же время ты многое делаешь для жизни людей. Один человек два, семь, девять, десять, сто — я оказала положительное влияние на их жизнь. Я помогла им взглянуть на вещи по-другому, что-то изменить, что-то сделать, изменить определенные модели поведения, я поддерживала их на определенных этапах, когда они были одни и беззащитны. И вот, в их жизни результат виден, и так я оцениваю свою работу. Эти люди сегодня — мои коллеги, друзья и подруги, люди, которые, в свою очередь стали поддержевать меня, которые звонят мне и спрашивают, как у меня дела, нужна ли мне помощь. И это очень важно в деятельности, где очень трудно измерить влияние, которое ты оказываешь, но, как и любой человек, ты хочешь влиять.

— Как выжить в тюрьме в Молдове? Как выживает заключенный по сравнению с заключенной? Существуют ли жизненные различия в пенитенциарных учреждениях для женщин и мужчин?

В целом, пенитенциарные учреждения все больше ориентируются на свою основную миссию — чтобы люди возвращались в общество, и не допускали рецидива. Они стремятся создавать все больше возможностей для программ, для развития, для работы. Проблема, однако, заключается в том, что усилий одних пенитенциаров недостаточно — им выделяется недостаточно ресурсов, кроме того, тяжелое наследие, оставленное советским периодом — все разрушено, и они должны поддерживать эти конструкции, в то время как все должно быть снесено и построено с нуля. Вся работа по поддержанию конструкций, которые больше не работают, требует больших усилий. Поэтому пенитенциарные учреждения теперь обращаются к гражданскому обществу и открыто просят помощи, а также к бизнес-сектору. На этом этапе они готовы предоставить им производственное пространство и рабочую силу. Уже есть открытость и готовность к тому, чтобы пенитенциарное учреждение стало чем-то больше четырех стен с решетками и колючей проволокой.

— Насколько готово наше общество принять такие изменения и принять мысль о том, что пенитенциарное учреждение — это уже не место, как ты говоришь, с четырьмя стенами и решетками, а этап жизни людей, совершивших преступления, этап, который они должны пройти и, в идеале, реинтегрироваться в общество?

Заключенные являются одной из самых дискриминируемых социальных категорий у нас. И это в обществе, где практически в каждой второй семье вы найдете человека, который когда-то был в заключении. Это очень странно. Но люди разные. Есть рассудительные, которые понимают, что заключенные или бывшие заключенные являются частью общества. Он — мой сосед, и он в порядке. Однако есть люди, для которых — если проблема заключенных не касается их непосредственно — она ​​либо не существует, либо воспринимается негативно. Однако я хочу верить, что ситуация намного лучше, чем 10 лет назад. Я замечаю, что все больше и больше людей, включая потенциальных работодателей, более открыты для найма бывших заключенных на работу. Более того, есть работодатели, которые хотели бы прийти в пенитенциарные учреждения и нанять их на месте, потому что они сталкиваются с нехваткой рабочей силы. Но помимо этого, тот факт, что человек совершил преступление, заплатил за него и вернулся в общество, является свободным, с равными правами, как это может повлиять на меня? Что он смог бы совершить то же преступление снова? Что я в зоне риска? В чем проблема?

— Статистика показывает, что более 50 процентов бывших заключенных совершают рецидив. Каковы причины такого высокого уровня рецидивов?

Первая причина заключается в том, что заключенные не подготовлены к свободе, к просоциальному образу жизни. Поэтому в тюремных программах следует уделять больше внимания подготовке к реальной жизни. С другой стороны, давайте представим, что в пенитенциарных учреждениях будут разрабатываться идеальные программы социальной реинтеграции, в которых заключенные будут развивать необыкновенные навыки, но если человек находился в пенитенциарном учреждении 10 лет и не имеет никого на свободе — ему негде жить, у него нет образования, нет работы, и он выходит из тюрьмы, куда он пойдет? Если этому человеку некому помочь, он будет жить день или два в центре размещения на улице Халтей, тем временем он будет разочарован, он попытается найти работу и, он, вероятно, столкнется с неприятием там, или найдет друзей, которые будут сильнее, чем его желание жить достойной жизнью, и тогда он окажется в зоне повышенного риска. Особенно, если он употребляет наркотики или алкоголь; особенно если он или она были осуждены не один раз; особенно если он или она были осуждены в очень раннем возрасте и не знают правил общества. Все это создает очень большие трудности, и человек автоматически вернется к той модели, которая ему понятна, известна и где он или она чувствует себя, более или менее, человеком.

— Куда обращаться молодым специалистам и специалисткам, психологам и психологиням, которые хотят работать с людьми, находящимися в заключении?

Прежде всего, в Национальную Администрацию Пенитенциаров, которая является органом, отвечающим за все пенитенциарные учреждения и, соответственно, за трудоустройства, за все, что связано с интеграцией молодых специалистов, кроме того, они также берут студентов на практику, организуют визиты в пенитенциарные учреждения для студентов. Согласно их страницы в Фейсбуке, они всегда ищут кадры. И, конечно же, они могут обращаться и в профильные НПО.

— Инна, где ты видишь себя в будущем? Продолжающей работать с заключенными?

Это правда, что еще не вижу себя в другом месте, но я хотела бы делать больше. Я хотела бы, чтобы моя деятельность сводилась не только к пенитенциарной деятельности, но и к внедрению на уровне организации системы «Half Way Home», чтобы предлагать весь спектр услуг, чтобы мы могли легче направлять людей к процессу реинтеграции. Я хочу логического продолжения, чтобы быть с ними не только в тюрьме, но и на этапе освобождения. Быть частью их жизни и за пределами пенитенциарного учреждения.

Источник

Leave a Reply